Паскаль Бруно



Однако серебристый звук колокольчика был услышан,
дверь отворяется, и на пороге появляется молодая хорошенькая камеристка,
небрежность в туалете которой говорит о том, что и она испытала на себе
действие африканского ветра.
- Это ты, Тереза? - томно спрашивает ее хозяйка, поворачивая голову в
сторону двери. - Боже мой, как тяжко, неужто сирокко никогда не кончится?
- Что вы, синьора, ветер совсем стих, теперь уже можно дышать.
- Принеси мне фруктов, мороженого и отвори окно.
Тереза выполнила оба распоряжения с той расторопностью, на какую была
способна, ибо чувствовала еще некоторую вялость, недомогание. Она поставила
лакомства на стол и отворила окно, выходившее в сторону моря.
- Вот увидите, ваше сиятельство, - проговорила она, - завтра будет
чудесный день. Воздух так прозрачен, что ясно виден остров Аликули, хотя
уже начинает смеркаться.
- Да, да, от свежего воздуха мне стало лучше. Дай мне руку, Тереза, я
попробую дотащиться до окна.
Тереза подошла к графине; та поставила на стол почти нетронутое
фруктовое мороженое, оперлась на плечо камеристки и томно приблизилась к
окну.
- Как хорошо! - сказала она, вдыхая вечерний воздух. - Этот мягкий
ветерок возвращает меня к жизни! Пододвинь мне кресло и отвори окно, да то,
что выходит в сад. Благодарю! Скажи, князь вернулся из Монреаля?
- Нет еще.
- Тем лучше: я не хочу, чтобы он видел меня такой бледной,
осунувшейся. У меня, должно быть, отвратительный вид.
- Госпожа графиня еще никогда не была так красива... Уверена, во всем
Палермо нет ни одной женщины, которая не завидовала бы вам, ваше
сиятельство.
- Даже маркиза де Рудини и графиня де Бутера?
- Решительно все, синьора.
- Князь, верно, платит тебе, чтобы ты мне льстила.
- Клянусь, я говорю то, что думаю.
- О, как приятно жить в Палермо, - сказала графиня, дыша полной
грудью.
- В особенности если женщине двадцать два года, если она знатна,
богата и красива, - заметила с улыбкой Тереза.
- Ты высказала мою мысль. Вот почему я хочу, чтобы все вокруг меня
были счастливы. Скажи, когда твоя свадьба?
Тереза ничего не ответила.
- Разве не в будущее воскресенье? - спросила графиня.
- Да, синьора, - ответила камеристка, вздыхая.
- Что такое? Уж не хочешь ли ты отказать жениху?
- Нет, что вы, все уже слажено.
- Тебе не нравится Гаэтано?
- Нет, почему же? Он честный человек, и я буду с ним счастлива. Да и
выйдя за него, я навсегда останусь у госпожи графини, а ничего лучшего мне
не надо.
- Почему же в таком случае ты вздыхаешь?
- Простите меня, синьора. Подумала о родных местах.
- О нашей родине?
- Да. Когда вы, ваше сиятельство, вспомнили в Палермо обо мне, своей
молочной сестре, оставшейся в деревне, во владениях вашего батюшки, я как
раз собиралась выйти замуж за одного парня из Баузо.


Страницы: (61) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Он говорит, что от переутомления
гибнет столько людей, что никакими благими целями этого нельзя оправдать.
Он утверждает, что именно переутомление погубило Пэнси, умершего у него на
руках три года тому назад. Разумеется, у него есть право утверждать это
безапелляционно, и он просто-напросто смеется над моей теорией, что у Пэнси
в голове была щель, через которую туда проникла нечистая сила, и что она-то
и прикончила его. "Пэнси свихнулся, - говорит Хезерлег, - оттого, что ему
слишком долго не давали отпуска и он не имел возможности поехать домой. А
поступил ли он на самом деле подло с миссис Кит-Уэссингтон, мы в точности
не знаем. Я считаю, что работа в Катабунди сетлмент довела его до полного
изнеможения: от этого он и сделался задумчивым и принял слишком близко к
сердцу самый обыкновенный флирт в письмах. Не приходится сомневаться, что
он был помолвлен с мисс Мэннеринг и что это она отказалась выйти за него
замуж. А он еще вдобавок простудился - тут ему в голову и полезла вся эта
чертовщина. От переутомления он захворал, от переутомления расхварывался
все больше и больше, от него же потом и умер, бедняга. Спишите его за счет
всей системы - один человек работал за двоих, если не за троих".
Я с этим не согласен. Мне не раз доводилось сиживать у постели Пэнси -
случалось это обычно, когда Хезерлег уходил на вызовы, а я оказывался
где-нибудь неподалеку. Несчастный доводил меня до совершеннейшего отчаяния,
описывая своим тихим, ровным голосом процессию, которая, как он говорил,
все время проходит у его изголовья. Рассказывать так упоенно умеют только
душевнобольные. Когда он пришел в себя, я посоветовал ему записать все с
начала до конца, зная, что этим он облегчит себе душу. Если мальчишка узнал
какое-нибудь новое неприличное слово, он не успокоится до тех пор, пока не
напишет его мелом где-нибудь на двери. И это тоже своего рода литература.
Он был в сильном нервном возбуждении, и этот проклятый журнальный
язык, которым он стал описывать свои переживания, нисколько его не
успокоил...